javascript://
Статистика
Онлайн всего: 1 Гостей: 1 Пользователей: 0 |
Каталог статей
Николай Лесков. Левша, часть II
Платов боялся к государю на глаза показаться, потому что
Николай Павлович был ужасно какой замечательный и памятный -- ничего не
забывал. Платов знал, что он непременно его о блохе спросит. И вот он
хоть никакого в свете неприятеля не пугался, а тут струсил: вошел во
дворец со шкатулочкою да потихонечку ее в зале за печкой и поставил.
Спрятавши шкатулку, Платов предстал к государю в кабинет и начал
поскорее докладывать, какие у казаков на тихом Дону междоусобные
разговоры. Думал он так: чтобы этим государя занять, и тогда, если
государь сам вспомнит и заговорит про блоху, надо подать и
ответствовать, а если не заговорит, то промолчать; шкатулку кабинетному
камердинеру велеть спрятать, а тульского левшу в крепостной казамат без
сроку посадить, чтобы посидел там до времени, если понадобится.
Но государь Николай Павлович ни о чем не забывал, и чуть
Платов насчет междоусобных разговоров кончил, он его сейчас же и
спрашивает:
-- А что же, как мои тульские мастера против аглицкой нимфозории себя оправдали?
Платов отвечал в том роде, как ему дело казалось.
-- Нимфозория, -- говорит, -- ваше величество, все в том же
пространстве, и я ее назад привез, а тульские мастера ничего
удивительнее сделать не могли.
Государь ответил:
-- Ты -- старик мужественный, а этого, что ты мне докладываешь, быть не может.
Платов стал его уверять и рассказал, как все дело было, и
как досказал до того, что туляки просили его блоху государю показать,
Николай Павлович его по плечу хлопнул и говорит:
-- Подавай сюда. Я знаю, что мои меня не могут обманывать. Тут что-нибудь сверх понятия сделано.
Вынесли из-за печки шкатулку, сняли с нее суконный покров,
открыли золотую табакерку и бриллиантовый орех, -- а в нем блоха лежит,
какая прежде была и как лежала.
Государь посмотрел и сказал:
-- Что за лихо! -- Но веры своей в русских мастеров не
убавил, а велел позвать свою любимую дочь Александру Николаевну и
приказал ей:
-- У тебя на руках персты тонкие -- возьми маленький ключик и заведи поскорее в этой нимфозории брюшную машинку.
Принцесса стала крутить ключиком, и блоха сейчас усиками
зашевелила, но ногами не трогает. Александра Николаевна весь завод
натянула, а нимфозория все-таки ни дансе не танцует и ни одной верояции,
как прежде, не выкидывает.
Платов весь позеленел и закричал:
-- Ах они, шельмы собаческие! Теперь понимаю, зачем они
ничего мне там сказать не хотели. Хорошо еще, что я одного ихнего дурака
с собой захватил.
С этими словами выбежал на подъезд, словил левшу за волосы и
начал туда-сюда трепать так, что клочья полетели. А тот, когда его
Платов перестал бить, поправился и говорит:
-- У меня и так все волосья при учебе выдраны, а не знаю теперь, за какую надобность надо мною такое повторение?
-- Это за то, -- говорит Платов, -- что я на вас надеялся и заручался, а вы редкостную вещь испортили.
Левша отвечает:
-- Мы много довольны, что ты за нас ручался, а испортить мы
ничего не испортили: возьмите, в самый сильный мелкоскоп смотрите.
Платов назад побежал про мелкоскоп сказывать, а левше только погрозился:
-- Я тебе, -- говорит, -- такой-сякой-этакой, еще задам.
И велел свистовым, чтобы левше еще крепче локти назад
закрутить, а сам поднимается по ступеням, запыхался и читает молитву:
"Благого царя благая мати, пречистая и чистая", и дальше, как надобно. А
царедворцы, которые на ступенях стоят, все от него отворачиваются,
думают: попался Платов и сейчас его из дворца вон погонят, -- потому они
его терпеть не могли за храбрость.
Как довел Платов левшины слова государю, тот сейчас с радостию говорит:
-- Я знаю, что мои русские люди меня не обманут.-- И приказал подать мелкоскоп на подушке.
В ту же минуту мелкоскоп был подан, и государь взял блоху и
положил ее под стекло сначала кверху спинкою, потом бочком, потом
пузичком, -- словом сказать, на все стороны ее повернули, а видеть
нечего. Но государь и тут своей веры не потерял, а только сказал:
-- Привести сейчас ко мне сюда этого оружейника, который внизу находится.
Платов докладывает:
-- Его бы приодеть надо -- он в чем был взят, и теперь очень в злом виде.
А государь отвечает:
-- Ничего -- ввести как он есть.
Платов говорит:
-- Вот иди теперь сам, такой-этакой, перед очами государю отвечай.
А левша отвечает:
-- Что ж, такой и пойду, и отвечу.
Идет в чем был: в опорочках, одна штанина в сапоге, другая
мотается, а озямчик старенький, крючочки не застегаются, порастеряны, а
шиворот разорван; но ничего, не конфузится.
"Что же такое? -- думает. -- Если государю угодно меня
видеть, я должен идти; а если при мне тугамента нет, так я тому не
причинен и скажу, отчего так дело было".
Как взошел левша и поклонился, государь ему сейчас и говорит:
-- Что это такое, братец, значит, что мы и так и этак
смотрели, и под мелкоскоп клали, а ничего замечательного не усматриваем?
А левша отвечает:
-- Так ли вы, ваше величество, изволили смотреть?
Вельможи ему кивают: дескать, не так говоришь! а он не
понимает, как надо по-придворному, с лестью или с хитростью, а говорит
просто.
Государь говорит:
-- Оставьте над ним мудрить, -- пусть его отвечает, как он умеет.
И сейчас ему пояснил:
-- Мы, -- говорит, -- вот как клали, -- И положил блоху под мелкоскоп.-- Смотри, -- говорит, -- сам -- ничего не видно.
Левша отвечает:
-- Этак, ваше величество, ничего и невозможно видеть, потому что наша работа против такого размера гораздо секретнее.
Государь вопросил:
-- А как же надо?
-- Надо, -- говорит, -- всего одну ее ножку в подробности
под весь мелкоскоп подвести и отдельно смотреть на всякую пяточку,
которой она ступает.
Помилуй, скажи, -- говорит государь, -- это уже очень сильно мелко!
-- А что же делать, -- отвечает левша, -- если только так нашу работу и заметить можно: тогда все и удивление окажется.
Положили, как левша сказал, и государь как только глянул в
верхнее стекло, так весь и просиял -- взял левшу, какой он был
неубранный и в пыли, неумытый, обнял его и поцеловал, а потом обернулся
ко всем придворным и сказал:
-- Видите, я лучше всех знал, что мои русские меня не
обманут. Глядите, пожалуйста: ведь они, шельмы, аглицкую блоху на
подковы подковали!
Стали все подходить и смотреть: блоха действительно была на
все ноги подкована на настоящие подковы, а левша доложил, что и это еще
не все удивительное.
-- Если бы, -- говорит, -- был лучше мелкоскоп, который в
пять миллионов увеличивает, так вы изволили бы, -- говорит, -- увидать,
что на каждой подковинке мастерово имя выставлено: какой русский мастер
ту подковку делал.
-- И твое имя тут есть? -- спросил государь.
-- Никак нет, -- отвечает левша, -- моего одного и нет.
-- Почему же?
-- А потому, -- говорит, -- что я мельче этих подковок
работал: я гвоздики выковывал, которыми подковки забиты, -- там уже
никакой мелкоскоп взять не может.
Государь спросил:
-- Где же ваш мелкоскоп, с которым вы могли произвести это удивление?
А левша ответил:
-- Мы люди бедные и по бедности своей мелкоскопа не имеем, а у нас так глаз пристрелявши.
Тут и другие придворные, видя, что левши дело выгорело, начали его целовать, а Платов ему сто рублей дал и говорит:
-- Прости меня, братец, что я тебя за волосья отодрал.
Левша отвечает:
-- Бог простит, -- это нам не впервые такой снег на голову.
А больше и говорить не стал, да и некогда ему было ни с кем
разговаривать, потому что государь приказал сейчас же эту подкованную
нимфозорию уложить и отослать назад в Англию -- вроде подарка, чтобы там
поняли, что нам это не удивительно. И велел государь, чтобы вез блоху
особый курьер, который на все языки учен, а при нем чтобы и левша
находился и чтобы он сам англичанам мог показать работу и каковые у нас в
Туле мастера есть.
Платов его перекрестил.
-- Пусть, -- говорит, -- над тобою будет благословение, а на
дорогу я тебе моей собственной кисляркя пришлю. Не пей мало, не пей
много, а пей средственно.
Так и сделал -- прислал.
А граф Кисельвроде велел, чтобы обмыли левшу в Туляковских
всенародных банях, остригли в парикмахерской и одели в парадный кафтан с
придворного певчего, для того, дабы похоже было, будто и на нем
какой-нибудь жалованный чин есть.
Как его таким манером обформировали, напоили на дорогу чаем с
платовскою кисляркою, затянули ременным поясом как можно туже, чтобы
кишки не тряслись, и повезли в Лондон. Отсюда с левшой и пошли
заграничные виды.
Ехали курьер с левшою очень скоро, так что от Петербурга до
Лондона нигде отдыхать не останавливались, а только на каждой станции
пояса на один значок еще уже перетягивали, чтобы кишки с легкими не
перепутались; но как левше после представления государю, по платовскому
приказанию, от казны винная порция вволю полагалась, то он, не евши,
этим одним себя поддерживал и на всю Европу русские песни пел, только
припев делал по-иностранному: "Ай люли -- се тре жули".
Курьер как привез его в Лондон, так появился кому надо и
отдал шкатулку, а левшу в гостинице в номер посадил, но ему тут скоро
скучно стало, да и есть захотелось. Он постучал в дверь и показал
услужающему себе на рот, а тот сейчас его и свел в пищеприемную комнату.
Сел тут левша за стол и сидит, а как чего-нибудь поаглицки
спросить -- не умеет. Но потом догадался: опять просто по столу перстом
постучит да в рот себе покажет, -- англичане догадываются и подают,
только не всегда того, что надобно, но он что ему не подходящее не
принимает. Подали ему ихнего приготовления горячий студинг в огне, -- он
говорит: "Это я не знаю, чтобы такое можно есть", и вкушать не стал;
они ему переменили и другого кушанья поставили. Также и водки их пить не
стал, потому что она зеленая -- вроде как будто купоросом заправлена, а
выбрал, что всего натуральнее, и ждет курьера в прохладе за
баклажечкой.
А те лица, которым курьер нимфозорию сдал, сию же минуту ее
рассмотрели в самый сильный мелкоскоп и сейчас в публицейские ведомости
описание, чтобы завтра же на всеобщее известие клеветон вышел.
-- А самого этого мастера, -- говорят, -- мы сейчас хотим видеть.
Курьер их препроводил в номер, а оттуда в пищеприемную залу, где наш левша порядочно уже подрумянился, и говорит: "Вот он!"
Англичане левшу сейчас хлоп-хлоп по плечу и как ровного
себе-- за руки. "Камрад, -- говорят, -- камрад -- хороший мастер, --
разговаривать с тобой со временем, после будем, а теперь выпьем за твое
благополучие".
Спросили много вина, и левше первую чарку, а он с
вежливостью первый пить не стал: думает, -- может быть, отравить с
досады хотите.
-- Нет, -- говорит, -- это не порядок: и в Польше нет хозяина больше, -- сами вперед кушайте.
Англичане всех вин перед ним опробовали и тогда ему стали
наливать. Он встал, левой рукой перекрестился и за всех их здоровье
выпил.
Они заметили, что он левой рукою крестится, и спрашивают у курьера:
-- Что он -- лютеранец или протестантист?
Курьер отвечает:
-- Нет, он не лютеранец и не протестантист, а русской веры.
-- А зачем же он левой рукой крестится?
Курьер сказал:
-- Он -- левша и все левой рукой делает.
Англичане еще больше стали удивляться -- и начали накачивать
вином и левшу и курьера и так целые три дня обходилися, а потом
говорят: "Теперь довольно". По симфону воды с ерфиксом приняли и, совсем
освежевши, начали расспрашивать левшу: где он и чему учился и до каких
пор арифметику знает?
Левша отвечает:
-- Наша наука простая: но Псалтирю да по Полусоннику, а арифметики мы нимало не знаем.
Англичане переглянулись и говорят:
-- Это удивительно.
А Левша им отвечает:
-- У нас это так повсеместно.
-- А что же это, -- спрашивают, -- за книга в России "Полусонник"?
-- Это, -- говорит, -- книга, к тому относящая, что если в
Псалтире что-нибудь насчет гаданья царь Давид неясно открыл, то в
Полусоннике угадывают дополнение.
Они говорят:
-- Это жалко, лучше бы, если б вы из арифметики по крайности
хоть четыре правила сложения, знали, то, бы вам было гораздо
пользительнее, чем весь Полусонник. Тогда бы вы могли сообразить, что в
каждой-машине расчет силы есть; а то вот хоша вы очень в руках искусны, а
не сообразили, что такая малая машинка, как в нимфозории, на самую
аккуратную точность рассчитана и ее подковок несть не может. Через это
теперь нимфозория и не прыгает и дансе не танцует.
Левша согласился.
-- Об этом, -- говорит, -- спору нет, что мы в науках не зашлись, но только своему отечеству верно преданные.
А англичане сказывают ему:
-- Оставайтесь у нас, мы вам большую образованность передадим, и из вас удивительный мастер выйдет.
Но на это левша не согласился.
-- У меня, -- говорит, -- дома родители есть.
Англичане назвались, чтобы его родителям деньги посылать, но левша не взял.
-- Мы, -- говорит, -- к своей родине привержены, и тятенька
мой уже старичок, а родительница -- старушка и привыкши в свой приход в
церковь ходить, да и мне тут в одиночестве очень скучно будет, потому
что я еще в холостом звании.
-- Вы, -- говорят, -- обвыкнете, наш закон примете, и мы вас женим.
-- Этого, -- ответил левша, -- никогда быть не может.
-- Почему так?
-- Потому, -- отвечает, -- что наша русская вера самая
правильная, и как верили наши правотцы, так же точно должны верить и
потомцы.
-- Вы, -- говорят англичане, -- нашей веры не знаете: мы того же закона христианского и то же самое Евангелие содержим.
-- Евангелие, -- отвечает левша, -- действительно у всех одно, а только наши книги против ваших толще, и вера у нас полнее.
-- Почему вы так это можете судить?
-- У нас тому, -- отвечает, -- есть все очевидные доказательства.
-- Какие?
-- А такие, -- говорит;-- что у нас есть и боготворные иконы
и гроботочивые главы и мощи, а у вас ничего, и даже, кроме одного
воскресенья, никаких экстренных праздников нет, а по второй причине --
мне с англичанкою, хоть и повенчавшись в законе, жить конфузно будет.
-- Отчего же так?-- спрашивают.-- Вы не пренебрегайте: наши тоже очень чисто одеваются и хозяйственные.
А левша говорит:
-- Я их не знаю.
Англичане отвечают:
-- Это не важно суть -- узнать можете: мы вам грандеву сделаем.
Левша застыдился.
-- Зачем, -- говорит, -- напрасно девушек морочить.-- И
отнекался.-- Грандеву, -- говорит, -- это дело господское, а нам нейдет,
и если об этом дома, в Туле, узнают, надо мною большую насмешку
сделают.
Англичане полюбопытствовали:
-- А если, -- говорят, -- без грандеву, то как же у вас в таких случаях поступают, чтобы приятный выбор сделать?
Левша им объяснил наше положение.
-- У нас, -- говорит, -- когда человек хочет насчет девушки
обстоятельное намерение обнаружить, посылает разговорную женщину, и как
она предлог сделает, тогда вместе в дом идут вежливо и девушку смотрят
не таясь, а при всей родственности.
Они поняли, но отвечали, что у них разговорных женщин нет и такого обыкновения не водится, а левша говорит:
-- Это тем и приятнее, потому что таким делом если заняться,
то надо с обстоятельным намерением, а как я сего к чужой нацыи не
чувствую, то зачем девушек морочить?
Он англичанам ив этих своих суждениях понравился, так что
они его опять пошли по плечам и по коленям с приятством ладошками
охлопывать, а сами спрашивают:
-- Мы бы, -- говорят, -- только через одно любопытство знать
желали: какие вы порочные приметы в наших девицах приметили и за что их
обегаете?
Тут левша им уже откровенно ответил:
-- Я их не порочу, а только мне то не нравится, что одежда
на них как-то машется, и не разобрать, что такое надето и для какой
надобности; тут одно что-нибудь, а ниже еще другое пришпилено, а на
руках какие-то ногавочки. Совсем точно обезьяна-сапажу -- плисовая
тальма.
Англичане засмеялись и говорят:
-- Какое же вам в этом препятствие?
-- Препятствия, -- отвечает левша, -- нет, а только
опасаюсь, что стыдно будет смотреть и дожидаться, как она изо всего из
этого разбираться станет.
-- Неужели же, -- говорят, -- ваш фасон лучше?
-- Наш фасон, -- отвечает, -- в Туле простой: всякая в своих кружевцах, и наши кружева даже и большие дамы носят.
Они его тоже и своим дамам казали, и там ему чай наливали и спрашивали:
-- Для чего вы морщитесь?
Он отвечал, что мы, говорит, очень сладко не приучены.
Тогда ему по-русски вприкуску подали.
Им показывается, что этак будто хуже, а он говорит:
-- На наш вкус этак вкуснее.
Ничем его англичане не могли сбить, чтобы он на их жизнь
прельстился, а только уговорили его на короткое время погостить, и они
его в это время по разным заводам водить будут и все свое искусство
покажут.
-- А потом, -- говорят, -- мы его на своем корабле привезем и живого в Петербург доставим.
На это он согласился.
Взяли англичане левшу на свои руки, а русского курьера назад
в Россию отправили. Курьер хотя и чин имел и на разные языки был учен,
но они им не интересовались, а левшою интересовались, -- и пошли они
левшу водить и все ему показывать. Он смотрел все их производство: и
металлические фабрики и мыльно-пильные заводы, и все хозяйственные
порядки их ему очень нравились, особенно насчет рабочего содержания.
Всякий работник у них постоянно в сытости, одет не в обрывках, а на
каждом способный тужурный жилет, обут в толстые щиглеты с железными
набалдашниками, чтобы нигде ноги ни на что не напороть; работает не с
бойлом, а с обучением и имеет себе понятия. Перед каждым на виду висит
долбица умножения" а под рукою стирабельная дощечка: все, что который
мастер делает, -- на долбицу смотрит и с понятием сверяет, а потом на
дощечке одно пишет, другое стирает и в аккурат сводит: что на цыфирях
написано, то и наделе выходит. А придет праздник, соберутся по-парочке,
возьмут в руки по палочке и идут гулять чинно-благородно, как следует.
Левша на все их житье и на все их работы насмотрелся, но
больше всего внимание обращал на такой Предмет, что англичане очень
удивлялись. Не столь его занимало, как новые ружья делают, сколь то, как
старые в каком виде состоят. Все обойдет и хвалит, и говорит:
-- Это и мы так можем.
А как до старого ружья дойдет, -- засунет палец в дуло, поводит по стенкам и вздохнет:
-- Это, -- говорит, -- против нашего не в пример превосходнейше.
Англичане никак не могли отгадать, что такое левша замечает, а он спрашивает:
-- Не могу ли, -- говорит, -- я знать, что наши генералы это когда-нибудь глядели или нет? Ему говорят:
-- Которые тут были, те, должно быть, глядели.
-- А как, -- говорит, -- они были: в перчатке или без перчатки?
-- Ваши генералы, -- говорят, -- парадные, они всегда в перчатках ходят; значит, и здесь так были.
Левша ничего не сказал. Но вдруг начал беспокойно скучать. Затосковал и затосковал и говорит англичанам:
-- Покорно благрдарствуйте на всем угощении, и я всем у вас
очень доволен и все, что мне нужно было видеть, уже видел, а теперь я
скорее домой хочу.
Никак его более удержать не могли. По суше его пустить
нельзя, потому что он на все языки не умел, а по воде плыть нехорошо
было, потому что время было осеннее, бурное, но он пристал: отпустите.
-- Мы на буреметр, -- говорят, -- смотрели: буря будет,
потонуть можешь; это ведь не то, что у вас Финский залив, а тут
настоящее Твердиземиое море.
-- Это все, равно, -- отвечает, -- где умереть, -- все
единственно, воля божия, а я желаю скорее в родное место, потому что
иначе я могу род помешательства достать.
Его силом не удерживали: напитали, деньгами наградили,
подарили ему на память золотые часы с трепетиром, а для морской прохлады
на поздний осенний путь дали байковое пальто с ветряной нахлобучкою на
голову. Очень тепло одели и отвезли левшу на корабль, который в Россию
шел. Тут поместили левшу в лучшем виде, как настоящего барина, но он с
другими господами в закрытии сидеть не любил и совестился, а уйдет на
палубу, под презент сядет и спросит: "Где наша Россия?"
Англичанин, которого он спрашивает, рукою ему в ту сторону
покажет или головою махнет, а он туда лицом оборотится и нетерпеливо в
родную сторону смотрит.
Как вышли из буфты в Твердиземное море, так стремление его к
России такое сделалось, что никак его нельзя было успокоить. Водопление
стало ужасное, а, левша все вниз в каюты нейдет -- под презентом сидит,
нахлобучку надвинул и к отечеству смотрит.
Много раз англичане приходили его в теплое место вниз звать, но он, чтобы ему не докучали, даже отлыгаться начал.
-- Нет, -- отвечает, -- мне тут наружи лучше; а то со мною под крышей от колтыхания морская свинка сделается.
Так все время и не сходил до особого случая и через это
очень понравился одному полшкиперу, который, на горе нашего левши, умел
по-русски говорить. Этот полшкипер не мог надивиться, что русский
сухопутный человек и так все непогоды выдерживает.
-- Молодец, -- говорит, -- рус! Выпьем!
Левша выпил.
-- А полшкипер говорит:
-- Еще!
Левша и еще выпил, и напились.
Полшкипер его и спрашивает:
-- Ты какой от нашего государства в Россию секрет везешь?
Левша отвечает:
-- Это мое дело.
-- А если так, -- отвечал полшкипер, -- так давай держать с тобой аглицкое парей.
Левша спрашивает:
-- Какое?
-- Такое, чтобы ничего в одиночку не пить, а всего пить
заровно: что один, то непременно и другой" и кто кого перепьет, того и
горка.
Левша думает: небо тучится, брюхо пучится, -- скука большая,
а путина длинная, и родного места за волною не видно -- пари держать
все-таки веселее будет.
-- Хорошо, -- говорит, -- идет!
-- Только чтоб честно.
-- Да уж это, -- говорит, -- не беспокойтесь.
Согласились и по рукам ударили.
Началось у них пари еще в Твердиземном море, и пили они до
рижского Динаминде, но шли всє наравне и друг другу не уступали и до
того аккуратно равнялись, что когда один, глянув в море, увидал, как из
воды черт лезет, так сейчас то же самое и другому объявилось. Только
полшкипер видит черта рыжего, а левша говорят, будто он темен, как
мурин.
Левша говорит:
-- Перекрестись и отворотись -- это черт из пучины.
А англичанин спорит, что "это морской водоглаз".
-- Хочешь, -- говорит, -- я тебя в море швырну? Ты не бойся -- он мне тебя сейчас назад подаст.
А левша отвечает:
-- Если так, то швыряй.
Полшкипер его взял на закорки и понес к борту.
Матросы это увидали, остановили их и доложили капитану, а
тот велел их обоих вниз запереть и дать им рому и вина и холодной пищи,
чтобы могли и пить и есть и свое пари выдержать, -- а горячего студингу с
огнем им не подавать, потому что у них в нутре может спирт загореться.
Так их и привезли взаперти до Петербурга, и пари из них ни
один друг у друга не выиграл; а тут расклали их на разные повозки и
повезли англичанина в посланнический дом на Аглицкую набережную, а левшу
-- в квартал.
Отсюда судьба их начала сильно разниться.
Англичанина как привезли в посольский дом, сейчас сразу
позвали к нему лекаря и аптекаря. Лекарь велел его при себе в теплую
ванну всадить, а аптекарь сейчас же скатал гуттаперчевую пилюлю и сам в
рот ему всунул, а потом оба вместе взялись и положили на перину и сверху
шубой покрыли и оставили потеть, а чтобы ему никто не мешал, по всему
посольству приказ дан, чтобы никто чихать не смел. Дождались лекарь с
аптекарем, пока полшкипер заснул, и тогда другую гуттаперчевую пилюлю
ему приготовили, возле его изголовья на столик положили и ушли.
А левшу свалили в квартале на пол и спрашивают:
-- Кто такой и откудова, и есть ли паспорт или какой другой тугамент?
А он от болезни, от питья и от долгого колтыханья так ослабел, что ни слова не отвечает, а только стонет.
Тогда его сейчас обыскали, пестрое платье с него сняли и
часы с трепетиром, и деньги обрали, а самого пристав велел на встречном
извозчике бесплатно в больницу отправить.
Повел городовой левшу на санки сажать, да долго ни одного
встречника поймать не мог, потому извозчики от полицейских бегают. А
левша все время на холодном парате лежал; потом поймал городовой
извозчика, только без теплой лисы, потому что они лису в санях в таком
разе под себя прячут, чтобы у полицейских скорей ноги стыли. Везли левшу
так непокрытого, да как с одного извозчика на другого станут
пересаживать, всє роняют, а поднимать станут -- ухи рвут, чтобы в память
пришел.
Привезли в одну больницу -- не принимают без тугамента,
привезли в другую -- и там, не принимают, и так в третью, и в четвертую
-- до самого утра его по всем отдаленным кривопуткам таскали и все
пересаживали, так что он весь избился. Тогда один подлекарь сказал
городовому везти его в простонародную Обухвинскую больницу, где
неведомого сословия всех умирать принимают.
Тут велели расписку дать, а левшу до разборки на полу в коридор посадить.
А аглицкий полшкипер в это самое время на другой день встал,
другую гуттаперчевую пилюлю в нутро проглотил, на легкий завтрак курицу
с рысью съел, ерфиксом запил и говорит:
-- Где мой русский камрад? Я его искать пойду.
Оделся и побежал.
Удивительным манером полшкипер как-то очень скоро левшу
нашел, только его еще на кровать не уложили, а он в коридоре на полу
лежал и жаловался англичанину.
-- Мне бы, -- говорит, -- два слова государю непременно надо сказать.
Англичанин побежал к графу Клейнмихелю и зашумел:
-- Разве так можно! У него, -- говорит, --хоть и шуба овечкина, так душа человечкина.
Англичанина сейчас оттуда за это рассуждение вон, чтобы не
смел поминать душу человечкину. А потом ему кто-то сказал: "Сходил бы ты
лучше к казаку Платову -- он простые чувства имеет".
Англичанин достиг Платова, который теперь опять на укушетке лежал. Платов его выслушал и про левшу вспомнил.
-- Как же, братец, -- говорит, -- очень коротко с ним
знаком, даже за волоса его драл, только не знаю, как ему в таком
несчастном разе помочь; потому что я уже совсем отслужился и полную
пуплекцию получил -- теперь меня больше не уважают, -- а ты беги скорее к
коменданту Скобелеву, он в силах и тоже в этой части опытный, он
что-нибудь сделает.
Полшкипер пошел и к Скобелеву и все рассказал: какая у левши болезнь и отчего сделалась. Скобелев говорит:
-- Я эту болезнь понимаю, только немцы ее лечить не могут, а
тут надо какого-нибудь доктора из духовного звания, потому что те в
этих примерах выросли и помогать могут; я сейчас пошлю туда русского
доктора Мартын-Сольского.
Но только когда Мартын-Сольский приехал, левша уже кончался,
потому что у него затылок о парат раскололся, и он одно только мог
внятно выговорить:
-- Скажите государю, что у англичан ружья кирпичом не
чистят: пусть чтобы и у нас не чистили, а то, храни бог войны, они
стрелять не годятся.
И с этою верностью левша перекрестился и помер.
Мартын-Сольский сейчас же поехал, об этом графу Чернышеву доложил, чтобы
до государя довести, а граф Чернышев на него закричал:
-- Знай, -- говорит, -- свое рвотное да слабительное, а не в свое дело не мешайся: в России на это генералы есть.
Государю так и не сказали, и чистка все продолжалась до
самой Крымской кампании. В тогдашнее время как стали ружья заряжать, а
пули в них и болтаются, потому что стволы кирпичом расчищены.
Тут Мартын-Сольский Чернышеву о левше и напомнил, а граф Чернышев и говорит:
-- Пошел к черту, плезирная трубка, не в свое дело не
мешайся, а не то я отопрусь, что никогда от тебя об этом не слыхал, --
тебе же и достанется.
Мартын-Сольский подумал: "И вправду отопрется", -- так и молчал.
А доведи они левшины слова в свое время до государя, -- в Крыму на войне с неприятелем совсем бы другой оборот был.
Теперь все это уже "дела минувших дней" : и "преданья
старины", хотя и не глубокой, но предания эти нет нужды торопиться
забывать, несмотря на баснословный склад легенды и эпический характер ее
главного героя. Собственное имя левши, подобно именам многих величайших
гениев, навсегда утрачено для потомства; но как олицетворенный народною
фантазиею миф он интересен, а его похождения могут служить
воспоминанием эпохи, общий дух которой схвачен метко и верно.
Таких мастеров, как баснословный левша, теперь, разумеется,
уже нет в Туле: машины сравняли неравенство талантов и дарований, и
гений не рвется в борьбе против прилежания и аккуратности.
Благоприятствуя возвышению заработка, машины не благоприятствуют
артистической удали, которая иногда превосходила меру, вдохновляя
народную фантазию к сочинению подобных нынешней баснословных легенд.
Работники, конечно, умеют ценить выгоды, доставляемые им
практическими приспособлениями механической науки, но о прежней старине
они вспоминают с гордостью и любовью. Это их эпос, и притом с очень
"человечкиной душою".
|
| Категория: Мои статьи | Добавил: skif (01.09.2013)
|
| Просмотров: 1249
| Рейтинг: 0.0/0 |
|
