Дед, мол, мне, Ивашка, сказывал, Фома Фомич... Въ древности, значится,
была степь и Дон текёть по ней... Текёть и текёть...
В те-поры казаки по
миру шатались конными и место сабе подходяшшее искали — где-бы
приткнуться?
И шел, яко-бы, с кибиткой при девяти конях, распра-прадед наш Силетий
Гаморкин. Сказывали, напоследках, он до святых дослужился и стал
мучеником за веру.
Идет Силетий и с ним стремя в стремя — сват его
Гаврил Яковлевич Араканец. Только с гор сошли, в степь взошли — говорит
Силетий:
- А, што, сват, не устроиться ли нам на ровном месте?
- Отчего-же... — отвечает Араканец — можно... И к тому-ж все видать — кто и
как... Чи сзади, чи спереду... К тому-ж — река и имя ей Амазоний...
(Это Дон наш так ране прозывался).
Подняли крик.
- Атаманы-молодцы, не пора ли нам на этом месте присосаться?
Собрались все и стали станом. Кто вверх пошел, по реке поднялся, кто по
речушкам запольным и иным прилаживается на житье... Народ там уже
какой-то жил — высококультурнай. Ничего сабе — вежливый... Потеснился, а
потом и совсем исчез. Кой-какие штуки переняли, еленя в Войсковую
печать вставили. Ничего — живем... Баб только нет... А иначе культура
высокая: землю поделили, табуны водим, рыбу ловим, набеги правим — все
честь-честью... — культура!... А баб нет... Што за притча такая? Поймали
одного.
- Ты кто?
- Скиф.
- Здорово приятно... Дозвольте станичник за ручку подержаться... Скажи-ка,
любезнай, иде бабье ваше?
Махнул на восток рукой: - С царицей ушли...
Переглянулись казаки — што за притча такая?
Зачем?
Хотел он што-то ответить, только слышим, труба играить и в степи пыль
столбом стоит. Конечно, все к валам кинулись.
Тут Силетию его-ж конь в
переполохе копытом на мозоль наступил. Хотел распрапрадед наш крикнуть, а
уже сват его орет благим матом.
- Мать твою за ногу...
Жены приехали...
Смотрят казаки — действительно, тысяч несколько бабья прискакало. Лихо
это так выглядають... Волосья у них развеваются. Шкуры висят и все
прочие причиндалы — все как есть, на своем месте...
Силетий тут и
закричал:
- Станичники-и, разбирай!
А передняя, стройная, да красивая, вылетела наперед на караковом
жеребце, Царица, значит, Кондрат Евграфыч, руку ввысь подняла: - Што, за народ в мою страну прекрасную влип?!
- Казаки, — галдят наши.
- А государство ваше?
- Казакия.
Засверкала глазищами, под ними коричневые круги, пылью запорошенные, а
зеньки так и жгут, так и жгут.
- Иде-ж оно?
- А где станем, там наш и Присуд Казачий.
Но тут к ней Силетий подошел, перевел разговор на другую сторону. - Так,
мол, и так...
В этом округе, я — Окружной Атаман и сойти вам с коняшки не угодно-ли? К
тому же казачек у нас вовсе нет... Не плодимся и не размножаемся в этих
местах. Народу же Казачьяго — четыре тышши двести семь человечков. С
твоими мужичками таперь до десяти тышченок набегит.
Как глянула она на него... Как вздыбит коня...
— А-а-а. Захватчики!...
- А и не правда, отвечают ей, хозяйками ушли, хозяйками и будете.
Тут и ее конь Силетию на мозоль наступил... Вскинулась она опять.
- Што-б это я мушчине покорилась?... Да ни в жисть такому сраму не
бывать...
Как стебанет Окружного Атамана плетюганом через лоб, Силетия, значит.
Свернулся распрапрадед наш калачиком, глаза у него чуть не выскочили...
- Так, — взвыл он, — дык так? Добре; хватай, — командует, — не хмытьем,
так катаньем. Урра-а-а!
Начали казаки девок ловить. А те, подлюги, до убийства дошли —
обороняются.
Сват Гаврил Яковлевич Араканец одну рыжую присмотрел, расслышал что ее
подруженьки в жарком бою, Лисиппой кличат — попёр к ней... Она его
решительного вида испужалась и кинулась наутек. А он за ней в догон
пошел. Идет и взывает.
- Лисиппа, Лисиппа... Куды-ы-ж ты? Я тебе научу сковородки мыть.
Што бою было... Четыре дня бились... К концу Силетий, а он Царицу себе
завоевывал, у нас-то Гаморкиных — губа не дура, весь опух и на руках
ходил мозолями в небо
но все-ж таки ожанился на ей...
Ху-у... Ужасные времена. Допотопные,
можно сказать, страхи!...
Стало Казачьего Народа вдвое более прежнего.
